../alupka.jpg (4998 bytes)

Крым в поэзии Серебряного Века

Главная

Классика

Поэзия

Проза

Статьи

Фотоальбом

Ссылки

Библиотека

Форум


МАРИНА ЦВЕТАЕВА
 
***
Над Феодосией угас
Навеки этот день весенний,
И всюду удлиняет тени
Прелестный предвечерний час.
 
Захлебываясь от тоски,
Иду одна, без всякой мысли,
И опустились и повисли
Две тоненьких моих руки.
 
Иду вдоль генуэзских стен,
Встречая ветра поцелуи,
И платья шелковые струи
Колеблются вокруг колен.
 
И скромен ободок кольца,
И трогательно мал и жалок
Букет из нескольких фиалок
Почти у самого лица.
 
Иду вдоль крепостных валов,
В тоске вечерней и весенней.
И вечер удлиняет тени,
И безнадежность ищет слов.
 
Феодосия, 14 февраля 1914
 
 
ВСТРЕЧА С ПУШКИНЫМ
 
Я подымаюсь по белой дороге,
Пыльной, звенящей, крутой.
Не устают мои легкие ноги
Выситься над высотой.
 
Слева — крутая спина Аю-Дага,
Синяя бездна — окрест.
Я вспоминаю курчавого мага
Этих лирических мест.
 
Вижу его на дороге и в гроте...
Смуглую руку у лба...
 — Точно стеклянная на повороте
Продребезжала арба... —
 
Запах — из детства — какого-то дыма
Или каких-то племен. ..
Очарование прежнего Крыма
Пушкинских милых времен.
 
Пушкин! — Ты знал бы по первому взору,
Кто у тебя на пути.
И просиял бы, и под руку в гору
Не предложил мне идти.
 
Не опираясь о смуглую руку,
Я говорила б, идя,
Как глубоко презираю науку
И отвергаю вождя,
 
Как я люблю имена и знамена,
Волосы и голоса,
Старые вина и старые троны,
 — Каждого встречного пса! —
 
Полуулыбки в ответ на вопросы,
И молодых королей...
Как я люблю огонек папиросы
В бархатной чаще аллей,
 
Комедиантов и звон тамбурина,
Золото и серебро,
Неповторимое имя: Марина,
Байрона и болеро,
 
Ладанки, карты, флаконы и свечи,
Запах кочевий и шуб,
Лживые, в душу идущие, речи
Очаровательных губ.
 
Эти слова: никогда и навеки,
За колесом — колею...
Смуглые руки и синие реки,
 — Ах, — Мариулу твою! —
 
Треск барабана — мундир властелина —
Окна дворцов и карет,
Рощи в сияющей пасти камина,
Красные звезды ракет...
 
Вечное сердце свое и служенье
Только ему. Королю!
Сердце свое и свое отраженье
В зеркале... — Как я люблю...
 
Кончено... — Я бы уж не говорила,
Я посмотрела бы вниз...
Вы бы молчали, так грустно, так мило
Тонкий обняв кипарис.
 
Мы помолчали бы оба — не так ли? —
Глядя, как где-то у ног,
В милой какой-нибудь маленькой сакле
Первый блеснул огонек.
 
И — потому что от худшей печали
Шаг — и не больше — к игре! —
Мы рассмеялись бы и побежали
За руку вниз по горе.
 
1 октября 1913
 
ICI-HAUT*
 
1
 
Товарищи, как нравится
Вам в проходном дворе
Всеравенства — перст главенства:
 — Заройте на горе!
 
В век распевай, как хочется
Нам — либо упраздним,
В век скопищ — одиночества
 — "Хочу лежать один" —
Вздох...
 
----------------
* Здесь — в поднебесье (фр.).
 
2
 
Ветхозаветная тишина,
Сирой полыни крестик.
Похоронили поэта на
Самом высоком месте.
 
Так и во гробе еще — подъем
Он даровал — несущим.
...Стало быть, именно на своем
Месте, ему присущем.
 
Выше которого только вздох,
Мой из моей неволи.
Выше которого — только Бог!
Бог — и ни вещи боле.
 
Всечеловека среди высот
Вечных при каждом строе.
Как подобает поэта — под
Небом и над землею.
 
После России, где меньше он
Был, чем последний смазчик-
Равным в ряду — всех из ряда вон
Равенства — выходящих.
 
В гор ряду, в зорь ряду, в гнезд ряду,
Орльих, по всем утесам.
На пятьдесят, хоть, восьмом году —
Стал рядовым, был способ!
 
Уединенный вошедший в круг
Горе? — Нет, радость в доме!
На сорок верст высоты вокруг
Солнечного да кроме
 
Лунного — ни одного лица,
Ибо соседей — нету.
Место откуплено до конца
Памяти и планеты.
 
3
 
В стране, которая — одна
Из всех звалась Господней,
Теперь меняют имена
Всяк, как ему сегодня
 
На ум или не-ум (потом
Решим!) взбредет. "Леонтьем
Крещеный — просит о таком-
то прозвище". — Извольте!
 
А впрочем, что ему с холма,
Как звать такую малость?
Я гору знаю, что сама
Переименовалась.
 
Среди казарм, и шахт, и школ:
Чтобы душа не билась! —
Я гору знаю, что в престол
Души преобразилась.
 
В котлов и общего котла,
Всеобщей котловины
Век — гору знаю, что светла
Тем, что на ней единый
 
Спит — на отвесном пустыре
Над уровнем движенья.
Преображенье на горе?
Горы — преображенье.
 
Гора, как все была: стара,
Меж прочих не отметишь.
Днесь Вечной Памяти Гора,
Доколе солнце светит —
 
Вожатому — душ, а не масс!
Не двести лет, не двадцать,
Гора та — как бы ни звалась -
До веку будет зваться
 
Волошинской.
 
23 сентября 1932
 
(4)
 
 — "Переименовать!" Приказ —
Одно, народный глас — другое.
Так, погребенья через час,
Пошла "Волошинскою горою"
 
Гора, названье Янычар
Носившая — четыре века.
А у почтительных татар:
 — Гора Большого Человека.
 
22 мая 1935
 
(5)
 
Над вороным утесом —
Белой зари рукав.
Ногу — уже с заносом
Бега — с трудом вкопав
 
В землю, смеясь, что первой
Встала, в зари венце —
Макс! мне было — так верно
Ждать на твоем крыльце!
 
Позже, отвесным полднем,
Под колокольцы коз,
С всхолмья да на восхолмье,
С глыбы да на утес —
 
По трехсаженным креслам:
 — Тронам иных эпох! —
Макс! мне было — так лестно
Лезть за тобою — Бог
 
Знает куда! Да, виды
Видящим — путь скалист.
С глыбы на пирамиду,
С рыбы — на обелиск...
 
Ну, а потом, на плоской
Вышке — орлы вокруг —
Макс! мне было — так просто
Есть у тебя из рук,
 
Божьих или медвежьих,
Опережавших "дай",
Рук неизменно-брежных,
За воспаленный край
 
Раны умевших браться
В веры сплошном луче.
Макс, мне было так братски
Спать на твоем плече!
 
(Горы... Себе на горе
Видится мне одно
Место: с него два моря
Были видны по дно
 
Бездны... два моря сразу!
Дщери иной поры,
Кто вам свои два глаза
Преподнесет с горы?)
 
...Только теперь, в подполье,
Вижу, когда потух
Свет — до чего мне вольно
Было в охвате двух
 
Рук твоих... В первых встречных
Царстве — о сам суди,
Макс, до чего мне вечно
Было в твоей груди!
 
==================
 
Пусть ни единой травки,
Площе, чем на столе —
Макс! мне будет — так мягко
Спать на твоей скале!
 
28 сентября 1932
 
АННА АХМАТОВА
 
* * *
Вижу выцветший флаг над таможней
И над городом желтую муть.
Вот уж сердце мое осторожней
Замирает, и больно вздохнуть.
 
Стать бы снова приморской девчонкой,
Туфли на босу ногу надеть,
И закладывать косы коронкой,
И взволнованным голосом петь.
 
Все глядеть бы на смуглые главы
Херсонесского храма с крыльца
И не знать, что от счастья и славы
Безнадежно дряхлеют сердца.
 
 
* * *
Вновь подарен мне дремотой
Наш последний звездный рай -
Город чистых водометов,
Золотой Бахчисарай.
 
Там, за пестрою оградой,
у задумчивой воды
Вспоминали мы с отрадой
Царскосельские сады.
 
И орла Екатерины
Вдруг узнали - это тот!
Он слетел на дно долины
С пышных бронзовых ворот.
 
Чтобы песнь прощальной боли
Дольше в памяти жила,
Осень смуглая в подоле
Красных листьев принесла
 
И посыпала ступени,
Где прощались мы с тобой
И откуда в царство тени
Ты ушел, утешный мой.
 
ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ
 
* * *
Не веря воскресенья чуду,
На кладбище гуляли мы.
- Ты знаешь, мне земля повсюду
Напоминает те холмы.
Я через овиди степные
Стремился в каменистый Крым,
Где обрывается Россия
Над морем черным и глухим.
 
От монастырских косогоров
Широкий убегает луг.
Мне от владимирских просторов
Так не хотелося на юг,
Но в этой темной, деревянной
И юродивой слободе
С такой монашкою туманной
Остаться - значит быть беде.
 
Целую локоть загорелый
И лба кусочек восковой.
Я знаю - он остался белый
Под смуглой прядью золотой.
Целую кисть, где от браслета
еще белеет полоса.
Тавриды пламенное лето
Творит такие чудеса.
 
Как скоро ты смуглянкой стала
И к Спасу бедному пришла,
Не отрываясь, целовала,
А гордою в Москве была.
Нам остается только имя -
Чудесный звук, на долгий срок.
Прими ж ладонями моими
Пересыпаемый песок.
 
 
* * *
Золотистого меда струя из бутылки текла
Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:
- Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,
Мы совсем не скучаем - и через плечо поглядела.
 
Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни
Сторожа и собаки, - идешь - никого не заметишь.
Как тяжелые бочки, спокойные тянутся дни,
Далеко в шалаше голоса - не поймешь, не ответишь.
 
После чаю мы вышли в огромный коричневый сад,
Как ресницы, на окнах опущены темные шторы.
Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,
Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.
 
Я сказал: виноград, как старинная битва, живет,
Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке.
В каменистой Тавриде наука Эллады - и вот
Золотых десятин благородные, ржавые грядки.
 
Ну а в комнате, белой, как прялка, стоит тишина.
Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.
Помнишь, в греческом доме, любимая всеми жена -
Не Елена, другая, - как долго она вышивала?
 
Золотое руно, где же ты, золотое руно?
Всю дорогу шумели морские тяжелые волны.
И покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством и временем полный.
 
 
* * *
Еще далеко асфоделей
Прозрачно-серая весна.
Пока еще на самом деле
Шуршит песок, кипит волна.
Но здесь душа моя вступает,
Как Персефона, в легкий круг.
И в царстве мертвых не бывает
Прелестных загорелых рук.
 
Зачем же лодке доверяем
Мы тяжесть урны гробовой
И праздник черных роз свершаем
Над аметистовой водой?
Туда душа моя стремится,
За мыс туманный Меганом,
И черный парус возвратится
Оттуда после похорон.
 
Как быстро тучи пробегают
Неосвещенною грядой,
И хлопья черных роз летают
Под этой ветреной луной.
И, птица смерти и рыданья,
Влачится траурной каймой
Огромный флаг воспоминанья
За кипарисною кормой.
 
И раскрывается с шуршаньем
Печальный веер прошлых лет,
Туда, где с темным содроганьем
В песок зарылся амулет.
Туда душа моя стремится,
За мыс туманный Меганом.
И черный парус возвратится
Оттуда после похорон.
 
 
* * *
Холодная весна. Голодный Старый Крым,
Как был при Врангеле - такой же виноватый.
Овчарки на дворах, на рубищах заплаты,
Такой же серенький, кусающийся дым.
 
Все так же хороша рассеянная даль,
Деревья, почками набухшие на малость,
Стоят как пришлые, и вызывает жалость
Bчерашней глупостью украшенный миндаль.
 
Природа своего не узнает лица,
А тени страшные - Украины, Кубани...
Как в туфлях войлочных голодные крестьяне
Калитку стерегут, не трогая кольца.
 
ФЕОДОСИЯ
 
Окружена высокими холмами,
Овечьим стадом ты с горы сбегаешь
И розовыми, белыми камнями
В сухом прозрачном воздухе сверкаешь.
Качаются разбойничьи фелюги,
Горят в порту турецких флагов маки,
Тростинки мачт, хрусталь волны упругий
И на канатах лодочки - гамаки.
 
На все лады, оплаканное всеми,
С утра до ночи "яблочко" поется.
Уносит ветер золотое семя, -
Оно пропало, больше не вернется.
А в переулочках, чуть свечерело,
Пиликают, согнувшись, музыканты,
По двое и по трое, неумело,
Невероятные свои варьянты.
 
О, горбоносых странников фигурки!
О, средиземный радостный зверинец!
Расхаживают в полотенцах турки,
Как петухи, у маленьких гостиниц.
Везут собак в тюрьмоподобной фуре,
Сухая пыль по улицам несется,
И хладнокровен средь базарных фурий
Монументальный повар с броненосца.
 
Идем туда, где разные науки
И ремесло - шашлык и чебуреки,
Где вывеска, изображая брюки,
Дает понятье нам о человеке.
Мужской сюртук - без головы стремленье,
Цирюльника летающая скрипка
И месмерический утюг - явленье
Небесных прачек - тяжести улыбка.
 
Здесь девушки стареющие, в челках,
Обдумывают странные наряды,
И адмиралы в твердых треуголках
Припоминают сон Шехерезады.
Прозрачна даль. Немного винограда.
И неизменно дует ветер свежий.
Недалеко до смирны и Багдада,
Но трудно плыть, а звезды всюду те же.
1922
 
ИННОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ
 
ЧЕРНОЕ МОРЕ
 
Простимся, море... В путь пора.
И ты не то уж: все короче
Твои жемчужные утра,
Длинней тоскующие ночи,
 
Все дольше тает твой туман,
Где все белей и выше гребни,
Но далей красочный обман
Не будет, он уж был волшебней.
 
И тщетно вихри по тебе
Роятся с яростью звериной,
Все безучастней к их борьбе
Твои тяжелые глубины.
 
Тоска ли там или любовь,
Но бурям чуждые безмолвны,
И к нам из емких берегов
Уйти твои не властны волны.
 
Суровым отблеском ножа
Сверкнешь ли, пеной обдавая, —
Нет! Ты не символ мятежа,
Ты — Смерти чаша пировал.
1904
 
 
ТОСКА МИМОЛЕТНОСТИ
 
Бесследно канул день. Желтея, на балкон
Глядит туманный диск луны, еще бестенной,
И в безнадежности распахнутых окон,
Уже незрячие, тоскливо-белы стены.
 
Сейчас наступит ночь. Так черны облака...
Мне жаль последнего вечернего мгновенья:
Там всё, что прожито, — желанье и тоска,
Там всё, что близится, — унылость и забвенье.
 
Здесь вечер как мечта: и робок и летуч,
Но сердцу, где ни струн, ни слез, ни ароматов,
И где разорвано и слито столько туч...
Он как-то ближе розовых закатов.
Лето 1904
Ялта
 
СОФЬЯ ПАРНОК
 
***
Там родина моя, где восходил мой дух,
Как в том солончаке лоза; где откипела
Кровь трудная моя, и окрылился слух,
И немощи своей возрадовалось тело.
 
Там музыкой огня звучал мне треск цикад
И шорохи земли, надтреснутой от зноя,
Там поднесла ты мне прохладный виноград
К губам обугленным - причастие святое...
 
И если то был сон, то, чтобы я
Сна незабвенного вовеки не забыла,
О, восприемница прекрасная моя,
Хотя б во снах мне снись, Сугдейская Сибилла!
 
 
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
 
КОКТЕБЕЛЬ
 
Подходят ночи в сомбреро синих,
Созвездья взоров поют звезде,
Поют в пещерах, поют в пустынях,
Поют на море, поют везде.
 
Остынет отзвук дневного гуда, -
И вьюгу звуков вскрутит закат...
Подходят ночи - зачем? откуда? -
К моей избушке на горный скат.
 
Как много чувства в их взмахах теплых!
Как много тайны в их ласк волшбе!
Весь ум - в извивах, все сердце - в воплях...
Мечта поэта! Пою тебе...
 
ОТ СЕВАСТОПОЛЯ ДО ЯЛТЫ
 
Вам, горы юга, вам, горы Крыма,
Привет мой северный!
В автомобиле - неудержимо,
Самоуверенно!
 
Направо - море, налево - скалы
Пустынно-меловы.
Везде провалы, везде обвалы
Для сердца смелого.
 
Окольчит змейно дорога глобус -
И нет предельного!
От ската к вскату дрожит автобус,
Весь цвета тельного.
 
Пыль меловая на ярко-красном -
Эмблема жалкого...
Шофер! а ну-ка движеньем страстным
В волну качалковую!
 
 
МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ
 
НА ЯЙЛЕ
 
Гнездовье грифов здесь я озираю
С кормы утесистой я, как Язон, -
Золоторунный без конца и краю
От облачной овчины горизонт.
 
И мне понятна синих волн тревога:
Штурмуя штормами, они никак
Веками с голоду сглодать не могут
Яйлы акрополь, взлет известняка,
 
И этот выщербленный и высокий,
Такой бесплодный каменистый скат,
Где в бочках виноградин втайне соки
Настаивает розовый мускат.

ШТИЛЬ

Прибоя пульс отстукивая слабо,
Выпариваясь в солнечном меду,
Щекочет море колченогих крабов.
Баюкает беспомощных медуз.

Притягиваемы янтарной далью,
Над рябью серебристой рыбих спин
Гоняются за скумбрией, кефалью
И парусник, и чайка, и дельфин.

И пляжи жесткие с гаремом схожи,
Из камня дикого сооружен
Бассейн, - и нежатся, золотокожи,
Забывши север, сотни светлых жен.

Ревнивое, со сброшенной сорочкой
Соперничая, перламутр колен
Им прикрывает море оторочкой
Шипучих, кружевных, ажурных пен.

Но как автомобиль, порвавший тормоз
Визжа пронзительно, летит с Байдар,
Так бешен неожиданного шторма
О берег гулко рухнувший удар.

Недаром скал потухшее огниво,
В томительном покое не вольна,
Облизываясь сытно и лениво,
Мусолит солью хлюпкая волна.

И, может, к бронзовым купальщицам на пляже,
Чтоб ванной солнечной согреться поутру,
Напоминанием о бывшем шторме ляжет
Утопленника просоленный труп.

ОРЕЛ НА БРОНЗЕ

Насмерть раненный орел
Тросом жил,
Чуть охотник отошел,
Вновь ожил.

И, ручьем кровоточась,
Ширя пульс,
Трепыхался, тотчас
К краю сполз.

Камнем ринулся с Яйлы
К морю вниз,
На прибой молочной мглы
В синий бриз.

Судорожно веер крыл
Развернув,
Вкось, планируя, поплыл
На Гурзуф.

Но мотор сердечный пуст,
И не спас
И планирующий спуск
В этот раз.

Здесь, в гостиной, на стене,
Взмыв под фриз,
Чучелом окостенев,
Вдруг повис.

В смерти царственен и цел,
Он вонзил
В солнце люстры, как прицел,
Зоркость линз.

Но размах саженный пуст;
Крови вкус
Даст ли клюву в мясопуст
Бронзы кус?

ПЛОВЕЦ

Как утопающий, и страх, и жалость
Внушая, вдалеке одна скала
То с головою в волны погружалась,
То, в пене вынырнув, опять плыла.

Обман ли зренья, иль самовнушенье,—
Но мне казалось — это Одиссей
Плывет обломком кораблекрушенья,
Один оставшись из команды всей.

Всю ночь во тьме, в могильной зыби роясь
И с мыса брошенный от фонаря
Спасательный неуловимый пояс
Хватая, будет он, как буй, нырять

И чудом наконец достигнув суши,
Шатаясь, выйдет на берег пловец,
И солнце соль в царапинах осушит
И водорослей йод на голове.

Забывши шторм полночный, на припеке
Выпариваясь в утреннем тепле,
Он погрузится сразу в сон глубокий,
Расправив мышцы узловатых плеч.

И вот золотосмуглая такая
У подсиненного волной белья
Стоит среди купальщиц Навзикая,
Сошедшая из горнего жилья.

МУХАЛАТКА

Здесь сухой мускатный горный воздух
И горько-соленую свежесть бриза
Полной грудью впитывал Фрунзе
Перед тем, как в распятьи полотенец
Лечь на белый операционный стол,
Глубоко вдыхая приторно-сладкий,
Небытием замораживающий хлороформ,
Отчеканивая, как слова красноармейской присяги
На первомайском параде на Красной площади,
Чужим оторвавшимся от тела голосом
Последние секунды померкшего сознанья.
А в этой зыбкой мавританской беседке,
Повисшей на столбах проржавленных рельс
Над крутым лесистым обрывом к пляжу,
Любил сидеть по вечерам Дзержинский.
Слегка запыхавшись от быстрого подъема,
Успокаивая дающее перебои сердце,
Он смотрел на лиловые зубцы Яйлы,
Вырезанные на золотом закатном фоне,
На сиренево-молочное вечернее, море,
Шелестящее внизу прибрежным кружевом.
И как часовые у подъезда ОГЕПЕУ,
На Лубянке, насторожась, вытягивались кипарисы...
И для меня такой же благостный вечер,
Жаркий стрекот цикад и солнце,
Звезды и соловьиная трель сверчков;
Скрип мажары, собачий лай из деревни,
Деревянная трещотка с виноградника,
И выстрел — по перепелу, иль лисица
Подкралась полакомиться черным мурведом.
А наверху светляком по спирали шоссе,
Гудя, раскручивается автомобиль...
Спасибо, Мухалатка, за гостеприимный приют,
Хоть я и явился к тебе непрошенным
Постояльцем с поклажей на грузовике,
И жил с шоферами возле гаража,
Любуясь, как машины, горячие от бега,
Принимали из шланга душ Шарко,
Смывая едкую известковую пыль
И смазываясь сытно жирным тавотом,—
Парадный натертый замшей «ройс»,
Серый с колчаковского фронта «кадиллак»,
Игрушечный «форд» и тяжеловоз «амо».
Застоявшиеся в душной конюшне лошади,—
Никому не позволяющий себя обскакать
Старый командирский конь Мишка,
Стройный Араб и пугливый Мальчик,—
Встречали меня приветливым ржаньем
И теплыми гуттаперчевыми губами мягко
Брали из моих рук куски хлеба.
По целым дням, голый, как полинезиец,
Я лежал и бродил на припеке у моря,
Отдыхая в прохладном каменном гроте.
И до сих пор по ночам ушные раковины
Гудят отдаленным эхом прибоя,
А на зубах холодком саднит оскомина
От чауша, у которого каждая виноградина —
Модель бочонка со сладким вином.
Пусть бронзу солнечных ванн из тела
Выпарит лыжным свитером мороз.
Нет! Не прощай, а только до свиданья, море!
Мне шумом дождей о тебе напомнят
Воздушные опреснители облаков,
Быть может, твою накачавшие воду.
Но зато там, в городе, резче слышен
Неумолчный грохот людской стихии,
Чей октябрьский шторм и через десять лет
Захлестывает гигантской волной буруна
Ступени у ленинского мавзолея...
Кто знает — каких великих событий
Еще участник и зритель я буду,
И на берег какой новой жизни
Выбросит меня гневная зыбь!

***
Облачные сердолики
Холодеют в халцедон.
Только тень моя, да лики
Скал зубчатят плоский склон.

Щебень камня и овечий,
Как табак, сухой помет.
Перелетный крымский вечер,
Кто тоску твою поймет?

Наливает зноем кисти
Темно-розовый мускат.
У купальщиц золотистей
Бедер обнаженных скат.

С прежней юношеской верой,
В юность и любовь влюблен,
Я любуюсь, как Венерой
Омаячен небосклон.

ДЕСАНТНИКИ

Вечная слава героям, 25-ти морякам ЧФ, павшим в боях за свободу и независимость
нашей Родины 28 декабря 1941 г.
Надпись на памятнике на берегу моря в Планерском

Бушует море Черное,
Справляя Новый год
Громада волн упорная
О крымский берег бьет.

Гора гранитно-твердая
Дрожит, потрясена,
И даже бухта Мертвая
В такую ночь страшна.

До памятника плещется
Студеных волн раскат...
В такую ночь мерещится
Десантников отряд.

Все почему-то кажется
(На бухту посмотри!),
Как в сказке, вдруг покажутся
Из волн богатыри.

Шторм завывает бешено,
Гремит, ревет прибой.
Гранатами обвешаны,
Идут в последний бой.

От брызг обледенелые
Бушлаты — как броня,
А молодые, смелые
Сердца полны огня.

На бой непобедимые
Идут с морского дна...
Товарищи, родимые,
Скажите имена!

Корабль родной покинули
Вы ночью в шторм такой,
Но имена все сгинули
Под пеною морской.

Пусть золотом запишутся...
Один рукой махнул,
Да разве крик услышится
Сквозь этот страшный гул!

Блеснули автоматами.
Услышали иль нет?
Под гребнями косматыми
Изгладился их след...

Прошли герои-смертники,
Десантников отряд.
О них цветы бессмертники
Веночком шелестят.

Да пуще разыграется
Декабрьская волна,
Как будто бы старается
Открыть их имена.
 
РЮРИК ИВНЕВ
 
СЕВАСТОПОЛЬ
 
Смотрите на меня во все бинокли,
Расширьте изумленные глаза:
Я пережил осаду Севастополя,
Хоть не бы в нем сто лет тому назад.
 
Забыв от страха ощущенье страха,
Влюбленный в жизнь, но не дрожа за жизнь,
Я защищал крутой курган Малахов
Под ядрами средь беспрерывных тризн.
 
Я задыхался от священной мести
И становился варваром в тот миг,
Когда в бою в живых телах, как в тесте,
Орудовал мой очумелый штык.
 
Я был убит, как адмирал Нахимов,
Я разрывался на куски стократ
И был зарыт в бесчисленных могилах,
Как тысячи матросов и солдат.
 
Но, как сама бессмертная Россия,
Став в эти дни сильней, чем Голиаф,
Я, зубы сжав и муки пересилив,
Восстал из гроба, смертью смерть поправ.
 
ВЛАДИМИР ШУФ
 

ЧАТЫРДАГ
 
Видишь там среди тумана,
Сквозь ночную тьму,
Чатырдага-великана
Белую чалму?
 
На груди его могучей
Ветер, дух небес,
Словно бороду, дремучий
Колыхает лес.
 
И, склонив на землю око
С мрачной высоты,
Сторожит он одиноко
Горные хребты.
 
И один орел могучий
Взмахами крыла
Черных дум свевает тучи
С грозного чела!
 
 
ТАВРИДА
 
Там, где когда-то храм Дианы
Смотрелся в синюю волну,
Я был, и сонные фонтаны
Журчали мне про старину.
 
Вдоль скал куреньем фимиама
Дымились тучи при луне, —
Колонны мраморные храма
В их очертаньях снились мне.
 
Вились там скользкие ступени,
И я спускался к морю вниз,
Где мирты спали, точно тени,
И цвел угрюмый кипарис.
 
Я видел стан и лик неясный
Сквозь листья лавра у ручья...
Не Ифигении ль прекрасной
Там встретил бледный образ я?
 
Вникая в шепот Нереиды,
Смотря на скалы и цветы,
Я узнавал в цветах Тавриды
Далекой Греции черты.
 
Так археолог, отрывая
Обломки урны из земли,
На них глядит — и, как живая,
Быль встанет в прахе и пыли.
 
 
ОЛЬГА ЧЮМИНА
 
ИЗ КРЫМСКИХ НАБРОСКОВ
 
Ночною тьмой оделись дали,
И капли редкие дождя,
Сухую почву бороздя,
Почти бесшумно упадали,
И Одалар с Медведь-горой
Как бы закутались чадрой.
Царила тишь волшебной сказки;
Лишь теплый ветер, полный ласки,
Разгоряченного лица
Касался нежно и несмело,
А море, море без конца
Во тьме незримое шумело, —
И плеск дождя, и шум валов —
Звучали песнею без слов.
 
ВСТРЕЧА
 
Рощи, белые дома...
У подножия холма
Приютился виноградник
Близ татарских деревень.
Вот промчался мимо всадник
В шапке рваной набекрень,
 
Смуглолиц, во взоре удаль...
Хорошо живется, худо ль
Уроженцам южных стран, —
Каждый видом — крымский хан.
И на память мне пришли вы,
Простодушно-терпеливы
И безропотно-пугливы —
Лица наших северян.
 
ДВОРЕЦ В АЛУПКЕ
 
Где серой тучею над уровнем долин
Надвинулся Ай-Петри исполин,
В тени платанов, роз и лавров,
Которые сплелись в чарующий венец,
Подобие Альгамбры древних мавров, —
Белеет сказочный дворец.
Над входной аркою арабской тонкой вязью
Начертаны слова — входящему привет.
Все дышит здесь таинственною связью
С волшебным вымыслом и былью дальних лет.
Где белые из мрамора ступени
Оберегают мраморные львы,
У моря и в тени узорчатой листвы
Порой в лучах луны мне грезилися вы,
Свободы рыцарей, халифов славных тени.
Мне чудились пиры и в окнах блеск огней,
Оружья звон и ржание коней...
 
Но тих и пуст дворец, как пышный мавзолей,
Повсюду плющ обвил чугунные решетки,
И лунные лучи, задумчивы и кротки,
Скользят, как призраки в безмолвии аллей.
1898-1902
 
НА ЮЖНОМ БЕРЕГУ КРЫМА
 
Немая вилла спит под пенье волн мятежных...
Здесь грустью дышит все, и небо, и земля,
И сень плакучих ив, и маргариток нежных
Безмолвные поля....
 
Сквозь сон журчат струи в тени кустов лавровых,
И стаи пчел гудят в заросших цветниках,
И острый кипарис над кущей роз пунцовых
Чернеет в небесах...
 
Зато, незримые, цветут пышнее розы,
Таинственнее льет фонтан в тени ветвей
Невидимые слезы,
И плачет соловей...
 
Его уже давно, давно никто не слышит,
И окна ставнями закрыты много лет...
Меж тем как все кругом глубоким счастьем дышит,
Счастливых нет!
 
Зато в тени аллей живет воспоминанье
И сладостная грусть умчавшихся годов, —
Как чайной розы теплое дыханье,
Как музыка валов...
1889
 
 
КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ
 
АЮДАГ
 
Синеет ширь морская, чернеет Аюдаг.
Теснится из-за Моря, растет, густеет мрак.
Холодный ветер веет, туманы поднялись,
И звезды между тучек чуть видные зажглись.
 
Неслышно Ночь ступает, вступает в этот мир,
И таинство свершает, и шествует на пир.
Безмолвие ей шепчет, что дню пришел конец,
И звезды ей сплетают серебряный венец.
 
И все полней молчанье, и все чернее мрак.
Застыл, как изваянье, тяжелый Аюдаг.
И Ночь, смеясь, покрыла весь мир своим крылом
Чтоб тот, кто настрадался, вздохнул пред новым злом.
1895
 
КРЫМСКАЯ КАРТИНКА
 
Все сильнее горя,
Молодая заря
На цветы уронила росу.
Гул в лесу пробежал,
Горный лес задрожал,
Зашумел между скал водопад Учан-Су.
 
И горяч, и могуч,
Вспыхнул солнечный луч,
Протянулся, дрожит и целует росу,
Поцелуй его жгуч,
Он сверкает в лесу,
Там, где гул так певуч,
Он целует росу,
А меж сосен шумит и журчит Учан-Су.
1897
 
ПОЛИКСЕНА СОЛОВЬЕВА
 
ПОГАСШИЙ ВУЛКАН
 
Для взоров любящих так дорого-знакомы
Твоих морщин причудливых изломы,
Чудовищ каменных навек застывший шаг,
Всех вековых загадок разрешенье
 
Почиет здесь, в твоем окамененьи,
Суровой древностью венчанный Карадаг,
Шестикрылатые прильнули серафимы
К твоим скалам и, посвященным зримы,
 
Оставили узор и взлет бессчетных крыл.
Лишь мудрая душа, с молитвенною дрожью
В прозренья тихий час склоняясь к их подножью,
Проявит жизни сон и явь твоих могил.
1909
 
ИВАН БУНИН
 
КИПАРИСЫ
 
Пустынная Яйла дымится облаками,
В туманный небосклон ушла морская даль,
Шумит внизу прибой, залив кипит волнами,
А здесь - глубокий сон и вечная печаль.
 
Пусть в городе живых, у синего залива,
Гремит и блещет жизнь... Задумчивой толпой
Здесь кипарисы ждут — и строго, молчаливо
Восходит Смерть сюда с добычей роковой.
 
Жизнь не смущает их, минутная, дневная...
Лишь только колокол вечерний с берегов
Перекликается, звеня и завывая,
С могильной стражею белеющих крестов.
1896
 
В КРЫМСКИХ СТЕПЯХ
 
Синеет снеговой простор,
Померкла степь. Белее снега
Мерцает девственная Вега
Над дальним станом крымских гор.
 
Уж сумрак пал, как пепел сизый,
Как дым угасшего костра:
Лишь светится багровой ризой
Престол Аллы - Шатер-гора.
 
УЧАН-СУ
 
Свежее, слаще воздух горный.
Невнятный шум идет в лесу:
Поет веселый и проворный
Со скал летящий Учан-Су!
Глядишь - и, точно застывая,
Но в то же время ропот свой,
Свой легкий бег не прерывая,
Прозрачной пылью снеговой
Несется вниз струя живая, -
Как тонкий флер, сквозит огнем,
Скользит со скал фатой венчальной
И вдруг и пеной, и дождем
Свергаясь в черный водоем,
Бушует влагою хрустальной.
 
КУПАЛЬЩИЦА
 
Смугла, ланиты побледнели,
И потемнел лучистый взгляд.
На молодом холодном теле
Струится шелковый наряд.
 
Залив опаловою гладью
В дали сияющей разлит.
И легкий ветер смольной прядью
Ее волос чуть шевелит.
 
И млеет знойно-голубое
Подобье гор - далекий Крым.
И горяча тропа на зное
По виноградникам сухим.
 
 
***
Земной, чужой душе закат!
В зеленом небе алым дымом
Туманы легкие летят
Над молчаливым зимним Крымом.
 
Чужой, тяжелый Чатырдах!
Звезда мелькает золотая
В зеленом небе, в облаках.
Кому горит она, блистая?
 
Она горит душе моей,
Она зовет, - я это знаю
С первоначальных детских дней, -
К иной стране, к родному краю!
 
 
***
Светает. Над морем, под пологом туч,
Лазурное утро светлеет;
Вершины байдарских причудливых круч
Неясно и мягко синеют.
 
Как зеркало - море... Не плещет прибой...
Под легкой фатою тумана,
В ущельях, где сумрак теснится ночной,
Еще и прохладно и рано.
 
Но с каждой минутой в рассветных лучах
Яснеют и берег, и море...
Как чудны здесь, в этих зеленых горах,
Весенние свежие зори!..
 
БАЙДАРСКАЯ ДОЛИНА
 
Вся долина в зеленых садах,
Вся долина полна ароматом,
По горам, на цветущих холмах,
Кипарисы толпятся по скатам.
 
Тонут горные кручи кругом
В голубом, чуть заметном тумане;
Дышит утро весенним теплом,
Легки тучек прозрачные ткани.
 
Но манят очарованный взор
Еще больше крутые стремнины,
Где долина сокрылась меж гор
И нависли утесов вершины.
 
Там прибой свои песни поет,
Вольный ветер свежей на просторе,
Там свободное, гордое море
Ходит медленно взад и вперед.
 
ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ
 
***
Волны взбегают и пенятся,
Волны на шумном прибое;
Встанут и странно изменятся,
Гаснут в минутном покое.
 
Только что в дали сверкающей
Видел волны зарожденье,
Миг — и с волной отбегающей
Тихо грохочут каменья.
18 апреля 1898
 
***
Звезда затеплилась стыдливо,
Столпились тени у холма;
Стихает море; вдоль залива
Редеет пенная кайма.
 
Уже погасли пятна света
На гранях сумрачных вершин, —
И вот в селеньи с минарета
Запел протяжно муэдзин.
1898
 
***
У перекрестка двух дорог
Журчанье тихое фонтана;
Источник скуден и убог;
На камне надпись из Корана.
 
Здесь дышит скромный кипарис,
Здесь дремлет пыльная олива,
А ручеек сбегает вниз
К прибрежью вольного залива.
1898
 
***
Месяца свет электрический
В море дрожит, извивается;
Силе подвластно магической,
Море кипит я вздымается.
 
Волны взбегают упорные,
Мечутся, дикие, пленные,
Гибнут в борьбе, непокорные,
Гаснут, разбитые, пенные...
 
Месяца свет электрический
В море змеится, свивается;
Силе подвластно магической,
Море кипит и вздымается.
1898
 
***
Лежу на камне, солнцем разогретом,
И отдаюсь порывам теплым ветра.
Сверкают волны незнакомым светом,
В их звучном плеске нет родного метра.
 
Смотрю на волны; их неверных линий
Не угадав, смущен их вечной сменой...
Приходят волны к нам из дали синей,
Взлетают в брызгах, умирают пеной.
 
Кругом сверканье, говор и движенье,
Как будто жизнь, с водой борьба утесов...
Я не пойму, в чем тайный смысл волненья,
А морю не понять моих вопросов.
1898
 
***
Где подступает к морю сад,
Я знаю грот уединенный:
Там шепчет дремлющий каскад,
Там пруд недвижим полусонный.
 
Там дышат лавры и миндаль
При набежавшем тихом ветре,
А сзади, закрывая даль,
Уходит в небо пик Ай-Петри.
1898
 
***
Словно птица большая
Неизведанных стран,
Поднялся, улетая,
Беспощадный туман.
 
Поднялся и помчался
Над морской глубиной,
Развивался, свивался,
И исчез за водой.
 
Вновь зеленые склоны
Нам открылись; и лес
Отвечал, возрожденный,
На приветы небес.
1898
 
***
Весь день был тусклый, бледный и туманный;
Шли облака в уныло-смутной смене;
Свет солнца был болезненный и странный,
И от деревьев не ложились тени.
 
И лишь под вечер солнце мимолетно
Вдруг озарило море, даль и горы,
Все вспыхнуло в надежде безотчетной...
Но тьма настала, и смежились взоры.
1898
 
АДЕЛАИДА ГЕРЦЫК
 
К СУДАКУ
 
Ах ты знойная, холодная
Страна!
Не дано мне быть свободной
Никогда!
Пораскинулась пустыней
Среди гор.
Поразвесила свой синий
Ты шатер.
Тщетны дальние призывы —
Не дойти!
Всюду скалы и обрывы
На пути.
И все так же зной упорен —
Сушь да синь.
Под ногами цепкий терен
Да полынь.
Как бежать, твой дух суровый
Умоля?
Полюбить твои оковы,
Мать-земля!
1918


СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВ-ЦЕНСКИЙ
 

СКАЛА ШАЛЯПИНА
 
В семнадцатом году, в июне,
В ночном двенадцатом часу
Шла из Гурзуфа в новолунье
По направленыо в Суук-Су
 
Толпа людей. Их вел Шаляпин
К своей на берегу скале.
В рубахе белой, белой шляпе,
Огромный, двигался во мгле...
 
Шуршало море под скалою,
Шипел шашлык на вертеле,
И живописнейшей толпою
Расселись люди на скале.
 
А он лежал и слушал море,
И звук гитар, и женский смех;
И вдруг запел, как будто в хоре,
Но неожиданно для всех.
 
Быть может, волжскую кручину
Хотел он морю передать,
К нему лицом он пел "Лучину",
Так пел, как мог лишь он певать.
 
Тоску народную по свету,
По лучшей доле на земле
Вложил Шаляпин в песню эту
В ту ночь пред морем на скале.
 
И будто понимало море.
Внизу приглушенно шурша,
Как изнывала в русском горе
Большая русская душа.
 
Шаляпин пел всю ночь... На диво
Огромный голос не слабел.
Так вдохновенно и красиво
Он никогда нигде не пел.
 
И в это время на востоке
Заря блеснула в небосклон;
Увидел это зоркоокий
Певец, и гимном кончил он,
 
Заре и солнцу повторяя
Святые Пушкина слова.
И над скалой, зарю встречая,
Его белела голова.
 
 
МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН
 
***
Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель...
По нагорьям терн узорный и кустарники в серебре.
По долинам тонким дымом розовеет внизу миндаль,
И лежит земля страстная в черных ризах и орарях.
Припаду я к острым щебням, к серым срывам размытых гор,
Причащусь я горькой соли задыхающейся волны,
Обовью я чобром, мятой и полынью седой чело.
Здравствуй, ты, в весне распятый, мой торжественный Коктебель!
1907
 
***
Старинным золотом и желчью напитал
Вечерний свет холмы. Зардели красны, буры,
Клоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры.
В огне кустарники и воды как металл.
 
А груды валунов и глыбы голых скал
В размытых впадинах загадочны и хмуры.
В крылатых сумерках — намеки и фигуры...
Вот лапа тяжкая, вот челюсти оскал,
 
Вот холм сомнительный, подобный вздутым ребрам.
Чей согнутый хребет порос, как шерстью, чобром?
Кто этих мест жилец: чудовище? титан?
 
Здесь душно в тесноте... А там — простор, свобода,
Там дышит тяжело усталый Океан
И веет запахом гниющих трав и йода.
1907
 
КОКТЕБЕЛЬ
 
Над зыбкой рябью вод встает из глубины
Пустынный кряж земли: хребты скалистых гребней,
Обрывы черные, потоки красных щебней —
Пределы скорбные незнаемой страны.
 
Я вижу грустные, торжественные сны —
Заливы гулкие земли глухой и древней,
Где в поздних сумерках грустнее и напевней
Звучат пустынные гекзаметры волны.
 
И парус в темноте, скользя по бездорожью,
Трепещет древнею, таинственною дрожью
Ветров тоскующих и дышащих зыбей.
 
Путем назначенным дерзанья и возмездья
Стремит мою ладью глухая дрожь морей,
И в небе теплятся лампады Семизвездья.
1907
 
ПОЛДЕНЬ
 
Травою жесткою, пахучей и седой
Порос бесплодный скат извилистой долины.
Белеет молочай. Пласты размытой глины
Искрятся грифелем, и сланцем, и слюдой.
 
По стенам шифера, источенным водой,
Побеги каперсов; иссохший ствол маслины;
А выше за холмом лиловые вершины
Подъемлет Карадаг зубчатою стеной.
 
И этот тусклый зной, и горы в дымке мутной,
И запах душных трав, и камней отблеск ртутный,
И злобный крик цикад, и клекот хищных птиц —
 
Мутят сознание. И зной дрожит от крика...
И там — во впадинах зияющих глазниц
Огромный взгляд растоптанного Лика.
1907

***
Дрожало море вечной дрожью.
Из тьмы пришедший синий вал
Победной песней потрясал,
Ложась к гранитному подножью.
Звенели звезды, пели сны.
Мой дух прозрел под шум волны.

ПОЛДЕНЬ

Звонки стебли травы, и движенья зноя пахучи.
Горы, как рыжие львы, стали на страже пустынь.
В черно-синем огне расцветают медные тучи.
Горечью дышит полынь.

В ярых горнах долин, упоенных духом лаванды,
Темным золотом смол медленно плавится зной.
Нимбы света, венцы и сияний тяжких гирлянды
Мерно плывут над землей.

"Травы древних могил, мы взросли из камней и праха,
К зною из ночи и тьмы, к солнцу на зов возросли.
К полдням вынесли мы, трепеща от сладкого страха,
Мертвые тайны земли.

В зное полдней глухих мы пьянеем, горькие травы.
Млея по красным холмам, с иссиня-серых камней,
Душный шлем фимиам - благовонья сладкой отравы -
В море расплавленных дней".

***
К этим гулким морским берегам,
Осиянным холодною синью,
Я пришла по сожженным лугам,
И ступни мои пахнут полынью.

Запах мяты в моих волосах,
И движеньем измяты одежды:
Дикой масличной ветвью в цветах
Я прикрыла усталые вежды.

На ладонь опирая високд
И с тягучею дремой не споря,
Я внимаю, склонясь на песок,
Кликам ветра и голосу моря.

МАЙЕ

Когда февраль чернит бугор
И талый снег синеет в балке,
У нас в Крыму по склонам гор
Цветут весенние фиалки.

Они чудесно проросли
Меж влажных камней в снежных лапах,
И смешан с запахом земли
Стеблей зеленых тонкий запах.

И ваших писем лепестки
Так нежны, тонки и легки,
Так чем-то вещим сердцу жалки,

Как будто бьется в них, дыша,
Темно-лиловая душа
Февральской маленькой фиалки.

***
И будут огоньками роз
Цвести шиповники, алея.
И под ногами млеть откос
Лиловым запахом шалфея,
А в глубине мерцать залив
Чешуйным блеском хлябей сонных,
В седой оправе пенных грив
И в рыжей раме гор сожженных.
И ты с приподнятой рукой,
Не отрывая взгляд от взморья,
Пройдешь вечернею тропой
С молитвенного плоскогорья.
Минуешь овчий кошт, овраг...
Тебя проводят до ограды
Коров задумчивые взгляды
И грустные глаза собак.
Крылом зубчатым вырастая,
Коснется моря тень вершин.
И ты возникнешь, млея, тая,
В полынном сумраке долин.

***
И было так, как будто жизни звенья
Уж были порваны... Успокоенье
Глубокое... и медленный отлив
Всех дум, всех сил... Я сознавал, что жив,
Лишь по дыханью трав и повилики.
Восход Луны встречали чаек клики...
А я тонул в холодном лунном сне,
В мерцающей лучистой глубине,
И на меня из влажной бездны плыли
Дожди комет, потоки звездной пыли.

КИММЕРИЙСКАЯ СИВИЛЛА

С вознесенных престолов моих плоскогорий
Среди мертвых болот и глухих лукоморий
Мне видна
Вся туманом и мглой и тоской повитая
Киммерии печальная область.
Я пасу костяки допотопных чудовищ.
Здесь базальты хранят ореолы и нимбы
Отверделых сияний и оттиски слав,
Шестикрылых распятых в скалах херувимов
И драконов, затянутых илом, хребты.
 
ВЛАДИМИР НАРБУТ
 
***
Кипарис — не дерево:
Человечек вдовый.
Сколько ни вымеривай
Моря, — хватит вдоволь.
Камни стали хрупкими,
Кисленьким — вино.
Ялтами, Алупками
Все заселено.

ЧЕХОВ

А Ялта, а Ялта ночью: зажженная елка,
Неприбранная шкатулка, эмалевый приз!..
Побудьте со мной, упрямый мальчишка — креолка:
По линиям звезд гадает О нас кипарис.

Он Чехова помнит. В срубленной наголо бурке
Обхаживает его особняк — На столбах.
Чуть к ордену ленту (...спектром...), запустят в окурки
Азот, водород,— Клевать начинает колпак.

Ланцетом наносят оспу москиты в предплечье,
Чтоб, яд отряхая, высыпал просом нарзан,
В то время, как птица колоратурой овечьей
"(...Сопрано...) (Кулик?) —Усните!— По нашим глазам...

Побудьте со мной, явившаяся на раскопки
Затерянных вилл, ворот, городищ и сердец!:
Не варвары — мы, тем более мы в гороскопе,
Сквозь шель, обнаружим темной Тавриды багрец.

...Горел кипарис в горах, кипарисово пламя,
Кося, залупил свистящий белок жеребца.
Когда, сторонясь погони, повисла над Вами
С раздвоенною губой человеко-овца.

В спектральном аду старуха-служанка кричала,
Сверкала Горгоной, билась: — На помощь! На по...
— Не я ли тут, Ялта (Стража у свай, у причала),
К моей госпоже — стремглав (...В тартарары...) тропой!

Оружие! Полночь... Обморок, бледный и гулкий,—
И Ваша улыбка... Где он, овечий храбрец?
Алмазы, рубины в грохнувшей наземь шкатулке,
Копытами въехав, Раненый рыл жеребец.

Вы склонны не верить,— выдумка!— Мой археолог,
Что был гороскоп: Тавриде и варварам — смерть...
А Крым? Кипарис? А звезды? А клятва креолки,
Грозящей в конце пучком фиолетовых черт?

Среди ювелиров, знаю, не буду и сотым,
Но первым согну хребет: к просяному зерну.
Здесь каждый булыжник пахнет смолой, креозотом:
Его особняк, пойдемте, и я озирну.

Кидается с лаем в ноги и ластится цуцка.
Столбы, телескоп. И нет никого, ни души.
Лишь небо в алмазах (...Компас...) Над нашей Аутской:
Корабль, за стеклом — чернильница, карандаши...

Не та это, нет (что с дерева щелкает), шишка:
К зиме отвердеет, елочным став, колобок.
Другою и Вы, креолка, опасный мальчишка,
В страницы уткнетесь: с вымыслом жить бок о бок.

Когда ж в перегаре фраунгоферовых линий
(Сквозь щель меж хрящами) тонко зальется двойник,—
Вы самой приятной, умной его героиней
Проникните в сердце: лирик к поэту проник.

Зима. Маскарад. И в цирке, копытами въехав
В эстраду, кивает женским эспри буцефал...
Алмазная точка, ус недокрученный: Чехов...
Над Ялтой один (...как памятник...) заночевал!

Зимой и в трамвае обледенеет креолка:
Домой, — не довольно ль ветреных, радужных клятв?..
По компасу вводит нас — в тридесятое! — Елка:
Светло от морщин, и в зеркале — докторский взгляд...
 
ГЕОРГИЙ ИВАНОВ
 
***
И сорок лет спустя мы спорим,
Кто виноват и почему.
Так в страшный час над Черным морем
Россия рухнула во тьму.
 
Гостинодворцы, царедворцы
Во всю старались рысь и прыть;
Безмолствовали чудотворцы,
Не в силах чуда совершить.
 
И начался героев-нищих
Голгофский путь и торжество,
Непримиримость все простивших,
Не позабывших ничего.
1956
 
ГЕОРГИЙ ШЕНГЕЛИ
 
***
Прибой на гравии прибрежном
И парус, полный ветерком,
И трубка пенковая с нежным
Благоуханным табаком.
 
А сзади в переулках старых
Густеют сумерки. Столы
Расставлены на тротуарах.
Вечерний чай. Цветов узлы.
 
Черешен сладостные груды,
Наколки кружевные дам.
И мягкий перезвон посуды
Аккомпанирует словам.
 
И так доступно измененье
Девятисот на восемьсот,
Где жизнь застыла без движенья
И время дале не идет.
 
И радостью волнует райской,
Что впереди — свершенья лет,
И что фонтан Бахчисарайский
Лишь будет и будущем воспет.
1917
 
Макс
 
                         И жил он на брегах Дуная,
                        Не обижая никого,
                       Людей рассказами пленяя.
                                                        Пушкин

 
Огромный лоб, и рыжий взрыв кудрей,
И чистое, как у слона, дыханье...
Потом — спокойный, серый-серый взор
И маленькая, как модель, рука...
 
"Ну, здравствуйте, пойдемте в мастерскую"
И лестница страдальчески скрипит
Под быстрым взбегом опытного горца,
И на ветру хитон холщовый хлещет,
 
И, целиком заняв дверную раму.
Он оборачивается и ждет.
Я этот миг любил перед закатом:
Весь золотом тогда казался Макс...
 
Себя он Зевсом рисовал охотно;
Он рассердился на меня однажды,
Когда сказал я, что в его чертах
Не стерлось приключение с Европой;
 
И был он горд, что силуэт скалы.
Замкнувший с юга бухту голубую,
Был точным слепком с профиля его!..
Вот мы сидим за маленьким столом;
 
Сапожничий ремень он надевает
На лоб, чтоб волосы в глаза не лезли,
Склоняется к прозрачной акварели
И водит кистью, — и все та ж земля,
 
Надрывы скал, и спектры туч и моря,
И зарева космических сияний
Ложатся на бумагу в энный раз.
Загадочное было в этой страсти
 
Из года в год писать одно и то же:
Все те же коктебельские пейзажи.
Но в гераклитовом движенье их;
Так можно мучиться, когда бываешь
 
Любовью болен к подленькой актрисе,
И хочется из тысячи ужимок
Поймать, как настоящее, одну...
Пыль, склянки, сохлые пуки полыни
 
И чобра, кизиловые герлыги,
Гипс масок: Пушкин, Гоголь, Таиах,
Отломыши базальта и порфира,
Отливки темноглазой пуццоланы,
 
Гравюры Пиранези и Лоррена
И ровные напластованья книг...
Сижу, гляжу... Сюда юнцом входил я,
Робеющим; сюда седым и резким,
 
Уже на "ты" с хозяином, вхожу.
Все обветшало; стал и он слабее;
Но, как мальвазия, течет беседа:
От неопровержимых парадоксов
 
Кружиться начинает голова!
Вот собственной остроте он смеется,
Вот плавным жестом округляет фразу,
Сияя, как ребенок, — но посмотришь:
 
Как сталь, спокойны серые глаза.
И кажется: не маска ли все это?
Он выдумщик; он заговор создаст,
Чтоб разыграть неопытного гостя,
 
Он юношу Вербицкою нарядит,
И будет гость ухаживать за ней;
Он ночью привидением придет;
Он купит сотню дынь и всех заставит
 
Их ложкой есть, едва головку срезав,
А после дынной кожицы шары
Фонариками по саду повиснут
И вечером, со свечками внутри,
 
Нефритово-узлисто-золотые,
Вдруг засияют сотней нежных лун...
Стихи читает, и стихи такие,
Что только в закопченное стекло
 
На них глядеть: таких протуберанцев
Они полны, — и он же, нарядясь
Силеном или девочкой-подростком,
Всех насмешит в шарадах, — а вглядишься:
 
Как сталь, спокойны серые глаза.
Не маска ли? Какая, к черту, маска,
Когда к Деникину, сверкая гневом,
Он входит и приказывает, чтобы
Освобожден был из тюрьмы поэт, —
 
И слушается генерал; когда
Он заступается за Черубину
И хладнокровно подставляет грудь
Под снайперскую пулю Гумилева;
 
Когда годами он — поэт, мыслитель,
Знаток искусства, полиглот, историк —
Питается одной капустой нищей,
Чтоб коктебельский рисовать пейзаж!..
 
Пятнадцать лет я близко знал его,
Любя, боясь и даже злобясь тайно,
Что не смутить мне столь спокойных глаз...
И он прошел — легендой и загадкой.
 
Любимый всеми и всегда один,
В своем спокойном и большом сиротстве,
"Свой древний град воспоминая" втайне.
Я не поеду больше в Коктебель...
1936
 
БОРИС ПОПЛАВСКИЙ
 
УХОД ИЗ ЯЛТЫ
 
Всю ночь шел дождь. У входа в мокрый лес
На сорванных петлях калитка билась.
Темнея и кружась, река небес
Неслась на юг. Уж месяц буря длилась.
 
Был на реку похож шоссейный путь.
Шумел плакат над мокрым павильоном.
Прохожий низко голову на грудь
Склонял в аллее, все еще зеленой.
 
Там над высоким молом белый пар
Взлетал, клубясь, и падал в океане,
Где над скалой на башне черный шар
Предупреждал суда об урагане.
 
Над падалью, крича, носились галки,
Борясь с погодой, предвещали зиму.
Волна с разбега от прибрежной гальки
Влетала пылью в окна магазинов.
 
Все было заперто, скамейки пустовали,
Пронзительно газетчик возглашал.
На холоде высоко трубы врали
И дальний выстрел горы оглашал.
 
Все было сном. Рассвет недалеко.
Пей, милый друг, и разобьем бокалы.
Мы заведем прекрасный граммофон
И будем вместе вторить как попало.
 
Мы поняли, мы победили зло, ,
Мы все исполнили, что в холоде сверкало,
Мы все отринули, нас снегом замело,
Пей, верный друг, и разобьем бокалы.
 
России нет! Не плачь, не плачь, мой друг,
Когда на елке потухают свечи,
Приходит сон, погасли свечи вдруг,
Над елкой мрак, над елкой звезды, вечность.
 
Всю ночь солдаты пели до рассвета.
Им стало холодно, они молчат понуро.
Все выпито, они дождались света,
День в вечном ветре возникает хмуро.
 
Не тратить сил! Там глубоко во сне
Таинственная родина светает.
Без нас зима. Года, как белый снег.
Растут, растут сугробы, чтоб растаять.
 
И только ты один расскажешь младшим
О том, как пели, плача, до рассвета,
И только ты споешь про жалость к падшим,
Про вечную любовь и без ответа.
 
В последний раз священник на горе
Служил обедню. Утро восходило.
В соседнем небольшом монастыре
Душа больная в вечность уходила.
 
Борт парохода был суров, высок.
Кто там смотрел, в шинель засунув руки?
Как медленно краснел ночной восток!
Кто думать мог, что столько лет разлуки..
 
Кто знал тогда... Не то ли умереть?
Старик спокойно возносил причастье...
Что ж, будем верить, плакать и гореть,
Но никогда не говорить о счастье.
 
Я ВАМ ПИШУ ИЗ ГОЛУБОГО СИМФЕРОПОЛЯ
 
Я вам пишу из голубого Симферополя,
Потому что теперь никогда не увижу.
Осыпаются листья картонных тополей
На аллеях сознанья изорванных книжек.
 
Когда на фоне дребезжащей темноты
Зажгутся полюсы бессмысленных видений,
Галлюцинации разинутые рты
Заулыбаются на каждом блике тени.
 
Всех найдете на осеннем тротуаре,
Только больше с каждым лишним годом,
Глаза голодные мечтой о самоваре
С в нем опрокинутым дешевеньким комодом.
 
ВСЕВОЛОД РОЖДЕСТВЕНСКИЙ
 
ФЕОДОСИЯ
 
Путник, кто бы ты ни был, присядь, отдыхая,
Над откосом, где ходит морской купорос.
Под тобой Феодосия — чаша пустая,
Сохранившая запах аттических лоз.
 
Над рыбачьим поселком, над скудным прибоем,
По колючкам оврагов ты будешь готов
Целый день пробродить, обессиленный зноем,
В жидкой охре ее невысоких холмов.
 
День сегодняшний здесь так похож на вчерашний:
Над пустеющим портом — соленая синь,
Черепицы лачуг, генуэзские башни,
Те же сети рыбачьи, и та же полынь.
 
По извилинам рва заблудилась корова,
Время гложет латинские буквы ворот,
И, как девушка, башня Климента VI-го
В хороводе подруг над холмами идет...
 
На закате мы вышли к стене Карантина,
Где оранжевый холм обнажен и высок,
Где звенит под ногой благородная глина,
И горячей полынью горчит ветерок.
 
Зоркой тростью слегка отогнув подорожник,
Отшвырнув черепицу и ржавую кость,
В тонких пальцах сломал светлоглазый художник
Скорлупу из Милета, сухую насквозь.
 
И, седого наследства хозяин счастливый,
Показал мне, кремнистый овраг обходя,
Золотую эмаль оттоманской поливы,
Генуэзский кирпич и обломок гвоздя.
 
Но не только монеты разбойничьей расы
Сохранила веков огненосная сушь —
Есть колодезь у стен караимской кенасы,
Весь осыпанный листьями розовых груш.
 
Здесь, покуда у двери привратник сердитый
Разбирал принесенные дочкой ключи,
Я смотрел, как ломались о дряхлые плиты
В виноградном намете косые лучи.
 
Старый вяз простирал над стеною объятья,
Розовеющий запад был свеж и высок,
И у девочки в желтом разодранном платье
Тихо полз по плечу золотистый жучок...
 
А потом мы спускались по алым ступеням
Лабиринтами улицы к порту, к огням,
И не мог надышаться я этим осенним
Острым уксусом славы с вином пополам.
 
Итальянская улица. Сад. И у входа
Громыханье оркестра. В ларьках виноград,
И в порту нескончаемый рев парохода,
Где у мола тяжелые волны гремят.
 
Ровно в полночь, качаясь на койке каютной,
Я увижу, вдыхая прохладу и мрак,
Как мигнет мне в окошко тревогой попутной
Над Двуякорной бухтой зеленый маяк.
 
И останется звездною ночью хранима
У ворот в Киммерию, страну забытья,
Внучка синей Эллады, соперница Рима,
Смуглоскулая Кафа, турчанка моя!
1928
 
ВОСТОЧНЫЙ КРЫМ
 
Восточный Крым. Очарованье
Твоих холмов, равнины, скал
Я не вместил еще в названье,
А то, что было, потерял.
 
Не "Киммерийские пустыни"
И не "Италия" (она
Дымится далью светло-синей
в холстах Сильвестра Щедрина), —
 
Ты — солнцем выбеленный дворик
И моря гулкий очерет.
Воспоминаньем воздух горек
Или полынью — кто поймет?
 
Но розовые черепицы,
Известка стен и плющ сухой —
Все это на сердце ложится
Дыханьем осени сквозной.
 
Восточный Крым! Полынные холмы,
Дыхание лазурного залива
И гребень гор... к вам памятью счастливой
Я ухожу от тающей зимы.
 
Закрыв глаза, я вижу, как живет
Широкое дыхание прибоя,
Степных стрижей сверкающий полет
И синий день, струящийся от зноя.
Сентябрь 1930
Коктебель
 
КЕРЧЬ
 
Запрыгало рваной корзиной,
Ударило грохотом в дом.
Все небо, как парус холстинный,
Вспороло сверкнувшим ножом.
 
Расплющило капли, к конторе
Приклеило мокрую сеть,
А гладкое скользкое море
Уже начинает кипеть.
 
Уж бродят сосущие смерчи
Меж небом и рваной водой,
Уж низкие мазанки Керчи
Сверкнули зеленой слюдой.
 
А парус рыбачьей бригады
Ложится под острым углом
И режет курчавое стадо
Тупым Деревянным ножом.
1931
 
ВЛАДИМИР НАБОКОВ
 
БЕРЕЗА В ВОРОНЦОВСКОМ ПАРКЕ
 
Среди цветущих, огненных дерев
грустит береза на лугу,
как дева пленная в блистательном кругу
иноплеменных дев.
 
И только я дружу с березкой одинокой,
тоскую с ней весеннею порой:
она мне кажется сестрой
возлюбленной далекой.
27 апреля 1918
 
ПОСЛЕ ГРОЗЫ
 
Все реже, реже влажный звон;
кой-где светлеет небосклон;
отходят тучи грозовые,
жемчужным краем бороздя
 
просветы пышно-голубые,
и падают лучи косые
сквозь золотую сеть дождя.
4 июля 1918
 
ОЛЕИЗ
 
Сторожевые кипарисы
благоуханной веют мглой,
и озарен Ай-Петри лысый
магометанскою луной.
 
И чья-то тень из-за ограды
упорно смотрит на меня,
и обезумели цикады,
в листве невидимо звеня.
 
И непонятных, Пряных песен
грудь упоительно полна,
и полусумрак так чудесен,
и так загадочна луна!
 
А там — глаза Шехерезады
в мой звездный и звенящий сад
из-за белеющей ограды,
продолговатые, глядят.
25 ноября 1918
 
КИПАРИСЫ
 
Склонясь над чашею прозрачной —
над чашей озера жемчужной,
три кипариса чудно-мрачно
шумят в лазури ночи южной.
 
Как будто черные монахи,
вокруг сияющей святыни,
в смятенье вещем, в смутном страхе,
поют молитвы по-латыни.
1919
 
КРЫМСКИЙ ПОЛДЕНЬ
 
Черешни, осы - на лотках;
И, точно отсвет моря синий,
На знойно-каменных стенах
Горят, горят глаза глициний.
 
Белы до боли облака,
Ручей звездой в овраге высох,
И, как на бархате мука,
Седеет пыль на кипарисах.

 

Назад